«Я учился в идеальной советской школе»

Писатель Владимир Березин зашел в школу на последний звонок и понял, почему так страшно ходить на встречи одноклассников. Кадр из фильма «Розыгрыш», реж. Владимир Меньшовб 1976 год Я посетил последний звонок в одной школе. Нет, к этой школе я никакого отношения не имел, за исключением того, что года три смотрел на нее из окна. Жил я там недалеко — в один из самых счастливых периодов моей жизни, и вот вдруг очутился там в актовом зале. Школа, как иногда говорили раньше, была элитная. Правда, теперь элитная школа — это домики в каком-нибудь швейцарском лесу, но все равно — и эта была элитная, коридоры — чистыми, выпускники — ухоженными, традиции — устоявшимися. Там было несколько душновато, но, как говорили Стен Марш (или Кайл Брофловски) в моем любимом сериале: «I learnt something today…» Во-первых, я сегодня узнал, что вовсе забыл о половозрелости школьников. Помню, меня она удивляла в других странах, где издавна учились по одиннадцать лет, а то и по двенадцать. И у нас нынче учатся на год больше, чем в мои времена. Я окончил школу в шестнадцать, и это не то чтобы была редкость. А тут, когда шутят со сцены, кто с кем живет, совет да любовь, пригласите на крестины и все такое, — ты вдруг понимаешь, что все эти студенческие свадьбы просто переместились в школу. Во-вторых, я начал думать о том, как я ненавижу капустники, сочинение дурных стихов, что не искупаются необходимостью ритуала (в этой школе было даже то явление, что называется в городском обиходе «Аццкая Акуджава»). Ну как без этого в школе с давними вольнодумскими традициями.

«Многие считают, что с потерей потенции они перестанут быть мужчинами» — писательница Марта Кетро о том, откуда берется нетерпимость…  Я вспоминал себя в выпускном классе и то, как тянулся к этой повышенной духовности, которой тогда не сыскать, а как наелся ее жопой, так успокоился и теперь только Николаем Островским отпаиваться и отъедаться «Малой землей». Жаль только, что на этом пути просветления я наломал много стыдных дров. Выбери я получше учителей жизни, путь бы этот был короче. Так и здесь — Аццкая Акуджава была, а постсоветский гедонизм пророс сквозь нее, и обошлись с ней, на самом деле, куда жестче, чем мы когда-то с Николаем Островским. В-третьих, я стал думать о том странном чувстве, которое у меня вызывают встречи одноклассников. Я учился именно что в прежние времена, и школа моя была идеальным сколком советской системы воспитания. Оттого мы считали, что школа — это что-то вроде армии, где хорошо от всего откосить, а коли уж попал в оборот, то нужно объегорить командиров, вид иметь лихой и придурковатый, а там, глядишь, и дембель. Поэтому, все самое главное начиналось, когда сделаны уроки (или когда не сделаны и не будут), — за школьным порогом. Главные книги — вовне школьной программы, главные события — за школьной оградой. Признаться, я не без некоторой зависти слушал истории случайных знакомых из тех самых спецшкол, где стиль «Окуджава» был обязательным, но все равно считал, что кесарю — кесарево, и любить это здание красного кирпича в четыре этажа вредно для психики. Но на сборища одноклассников ходил. Нет, у меня был товарищ, который туда не ходил принципиально. Он воспринимал эти встречи как некоторый жизненный экзамен, временную таможню. Там нужно открыть чемодан и снять ботинки. Предъявить что-то к досмотру. А какая радость предъявлять, да еще и соревноваться в этом сдержанном, как стон, предъявлении?

Никакой. Нет, на какой-то ритуальной встрече на меня нашатнулся немолодой уже человек и тайком, чуть не из-под полы, показал мне свое удостоверение помощника депутата. Надо сказать, что к тому времени уже отшумели девяностые, все рассказали шутки про этих помощников и удостоверения, куда вписывали «Вован» и «Толян», а этот, опоздавший к лету человек, гордился. Бывает.

«Те, кто поумнее, вырывали и сорняки, и редиску — и при этом выполняли план», — частная история о том, почему не стоит…  Вопрос в том, заведомо ли проигрывают гедонисты на встречах одноклассников мифотворцам. Например, человек, который построил коттедж и купил домик в Испании, соревнуется, в своих или чужих глазах, с человеком, который признается, что всю жизнь положил на задачу Пуанкаре (это метафора с двойным дном). Это их выбор. Причем первый может предъявить приметы устроенности, а второй предлагает ему миф о ценностях. Первый хорошо выглядит на тридцатилетие выпуска, а вот если они доживают до шестидесятилетия последнего звонка, то всем уже все равно. Но все равно, гордость тут спутанная как мочала. Все булькнут в одну реку, что течет к Коциту. Время летит неумолимо: «С Новым годом!» — «С Новым годом!» — «С Новым годом!», и хвастаться бессмысленно. Можно, конечно, хвастаться тем, как ты сопротивляешься неумолимому времени и молодишься, но это — «С Новым годом!» — «С Новым годом!» — тоже ненадолго. И вот я смотрел на чужом последнем звонке не только на выпускников, но и на их родителей. Среди них тоже есть какая-то конкуренция, ревниво они осматривают своих и чужих детей. Не настоящие старики, а так — подстарки, ревниво смотрят на подростков, потому что завидуют несовершенным ошибкам. Ошибки-то, конечно, будут совершены, но пока у подростков есть возможность выбора, а у подстарков ее куда меньше. Старики еще благостнее — у них выбора вовсе нет. Вообще, понятие времени должно навевать ужас, а от вида часов различного вида человек должен приходить в трепет. Это ведь машины смерти с будильником. Как зазвонит — своих не узнаешь. Не спрашивай, по ком звонит, — по тебе, ясное дело. Но все эти размышления были прерваны в тот момент, когда наконец выпускники протопали мимо меня табуном. От них пахло как в спортзале — молодыми потными телами в смеси со своими уже духами — мужскими и женскими. Дорогими — школа ведь все же была не мусорная.
С традициями. Мнение автора рубрики «Личный опыт» может не совпадать с позицией редакции.

Добавить комментарий